Я родилась 5 октября 1923 года в городе Днепропетровск, Украина. 

Первое мое воспоминание – поход в кукольный театр с мамой. Что там давали, я не помню, помню сам поход. Не могу определить, какой это год, но я помню, что была уже довольно сознательной, говорящей. 

Потом помню, как меня в школу отводили, в те годы учиться начинали в восемь лет. Мама решила: так как мы на Украине живем, я должна знать украинский язык, – и отдала меня в класс с украинским языком. Я эту школу закончила. Номер школы был 21. Из преподавателей я мало кого помню. Уже после войны я встретила одноклассника, который стал главным врачом клиники имени Отто на Васильевском. Виктор Алипов, кандидат медицинских наук. Мы недолго дружили – вскоре его не стало. Потом я узнала, что из всех моих одноклассников в живых после войны осталось три человека. Три мальчика.

Мама у меня была пианистка. Она окончила факультет фортепиано в Днепропетровском филиале Московского музыкального училища, которое сейчас носит имя Гнесиных. Двух старших сестер Гнесиных из трех основательниц училища мама застала. В Днепропетровске мама преподавала фортепиано в начальных классах музыкальной школы. Ее любовь к музыке передалась и мне. Но я любила чтобы было весело, чтобы дети плясали, играли и так далее, а не учили гаммы, которые я сама терпеть не могла. Первой моей учительницей музыки была мама. А потом по ее рекомендации меня взяли в музыкальную школу. Школу-то я успела окончить и сдать экзамены, а музыкальное училище – нет.

Я училась в 9-м и 10-м классах и одновременно – в музыкальном училище. 

Уже в Ленинграде после войны я окончила два последних курса музыкального училища имени Мусоргского по классу «Музыкальная педагогика». А первые два курса я училась в Днепропетровске. Но там был профиль «фортепиано», а в Ленинграде уже был педагогический. 

Папа мой был химик. Он работал на химическом заводе, на металлургическом заводе – начальником химической лаборатории. 

Помню начало войны. Воскресенье. Днепропетровск. Мы утром собираемся на пляж. Часов в одиннадцать мама бежит из кухни и кричит: «Война!» 

Когда уже все, кто мог, стали уезжать, убегать из Днепропетровска, папа сказал, что немцы – самые культурные, самые образованные люди на свете, и никуда ехать не нужно. У меня в мои семнадцать лет хватило мозгов сказать: «Нет, поедем! Ищи, куда». 

И уже на следующий день отец пришел с работы и сказал, что их завод имени Петровского эвакуируют на Урал. И нужно будет там устраиваться. Папе приказали собрать то, что нужно, в его лаборатории. Сообщили что будет эшелон и по возможности возьмут в этот эшелон кого-нибудь из работников завода с семьями. И 14-го или 15-го августа мы последними бежали из города, в чем были. Я себя хвалю, что сообразила собрать документы и несколько фотографий. С этим и умчались. Мы жили на левом берегу Днепра, а нужно было перебираться на правый берег, мужчины на лодках перевозили туда тех, кто мог заплатить большие деньги. У нас денег не было. Мама плакала, и кто-то сжалился и нас перевез. Когда мы перебрались на другой берег, надо было найти этот эшелон. Ночь мы провели на берегу Днепра. Не было понятно, куда идти. Но мы были не одни, таких, как мы, было тогда немало. Мне было страшно. Мы слышали бомбежки. Наутро папа нашел эшелон, и мы все побежали туда. И папа у начальника эшелона выхлопотал целый вагон, в каких возят скот. В одной половине вагона разместили имущество лаборатории, в другой находились мы. Не было ни кроватей, ничего, даже тряпки, чтоб на пол положить. Двинулись мы утром. В Нижнеднепровске попали под первую бомбежку. Пол-эшелона было разбито. Мы остались живы и доехали до Орска. Там я заболела малярией. Возможно, в дороге заразилась или еще в Днепропетровске – не знаю. Нас высадили. Мама сумела как-то пристроить меня в санчасть. Там мы пробыли недели две. Мама меня выкормила козьим молоком, подняла на ноги, и мы, как говорится, на перекладных, приехали в Нижний Тагил, где уже был наш эшелон. Имущество лаборатории, за которое отвечал папа, передали Новотагильскому металлургическому заводу. 

Мама сумела устроиться в школу, чтобы получать хотя бы карточки. Мне были положены карточки как ребенку – мне тогда было еще семнадцать лет. Восемнадцать исполнилось уже в Нижнем Тагиле. 

Там мы прожили четыре года. Папа умер в 1943 году от дистрофии. Мы с мамой остались вдвоем. 

В 1944 году освободили Днепропетровск. В городе Бугуруслан собирались все сведения об эвакуированных. И там мама нашла адрес подруги, которая оставалась в Днепропетровске под немцами. Она была не еврейка и выжила. И мама ей написала. Та прислала нам телеграмму: «Приезжайте». С этой телеграммой мама пошла к директору завода просить, чтобы нам дали разрешение вернуться. И директор, не помню его фамилии, будучи, очевидно, очень добрым человеком, подписал разрешение уехать. Благодаря этому мы вернулись в Днепропетровск. Сонечка (так звали подругу мамы) нас приютила, потому что наш дом разбомбили. Потом часть завода с работниками вернулась в Днепропетровск. Мама пошла к начальнику хлопотать. Папу помнили, его семье помогли, нам дали очень хорошую комнату. 

В этой комнате я прожила с мамой до июня 1945 года. 

В то время в Советском Союзе все были равны, все были одинаковые. Религии не было – всё ликвидировали. Бога нет, никого нет… Поэтому мы не знали ни своего языка родного, ни обрядов, ни праздников; каких-то национальных чувств не испытывали. И такой дурочкой я не одна была. Я вышла замуж за человека из семьи, где все это сохранилось. Семья мужа была чисто еврейская. Глава семьи работал переплетчиком в нашей синагоге, детей у него было пятеро. Мой будущий муж был вторым по старшинству. Я с ним познакомилась уже после смерти папы. Мой будущий муж прошел всю войну, окончил в Ленинграде механический факультет Политехнического института. Я до сих пор храню его диплом с отличием. По окончании вуза в 1940 году он был призван в армию. Последнее его сражение было на Курской дуге. Он был танкистом, танк горел. Его с эвакуационным госпиталем привезли в Нижний Тагил, где его выходили. До войны он был очень хорошим танцором. Любил танцы, любил праздники, на которых охотно танцевал. А я в Нижнем Тагиле занималась в самодеятельности и работала в библиотеке, потому что на иждивенческую карточку было не прожить, я получила карточку служащей. 

Мы познакомились на танцах. Это был 44-ый год. Видно, ему понравилось, как я с ним танцую. Когда его выписали из госпиталя, он остался работать в Нижнем Тагиле, как я понимаю, военным представителем по приемке танков, которые отправлялись на фронт. Поэтому у него времени было очень мало, на танцы он приходил только, когда получалось по работе. 

Когда я ему сообщила, что мы возвращаемся в Днепропетровск, он меня спрашивает: 

– А как я тебя сохраню? Я не хочу тебя терять.

Я говорю: 

– Будешь писать до востребования. 

Так и получилось. Он стал писать до востребования, я ходила на почту, получала его послания. Я ему отвечала, у меня тоже зародились какие-то чувства. 

И в один прекрасный день он мне в письме сделал предложение. «Меня должны демобилизовать, всех с высшим образованием будут демобилизовать к осени». Это уже был 1945 год. Я ему пишу, что если я выйду замуж, мама останется одна, но, тем не менее, написала: «Я тоже не хочу тебя терять». 

В последней моей весточке я написала ему, что я смогу выйти за него замуж, только когда кончится война. Война кончилась, он мне по телефону звонит. Тогда не было простой и доступной возможности созвониться, как сейчас – нужно было идти на почту, где была телефонная связь. Он меня вызвал туда и говорит: 

– Ну вот! – имея в виду свадьбу.

Я говорю: 

– У меня нет денег. 

– Я, – говорит, – тебе вышлю. 

И он мне выслал деньги. 

Я поехала в Нижний Тагил. Мы пошли в ЗАГС, и 25 июня 1945 года нас поженили. Свадьба у нас была шикарная! На полу стоял ящик, на ящике доска, потом он чертил на этой доске. Это был «стол».

На рынке купили бутылку водки. На «столе» еще были хлеб, колбаса и чай. 

Пять человек: нас двое, моя подруга со своей дочечкой и с мамой. 

Он получил в бараке комнату. Мы там поселились. Я из марли сделала тюлевые занавески. 

В пайке он приносил крупу всякую, учил меня готовил. Он меня был на двенадцать лет старше, у него было больше опыта, чтобы понимать, сколько нужно крупы на кашу, чтобы хватило до следующего пайка.

И вдруг он получает сообщение, что его демобилизуют с возвращением на место призыва, а это Ленинград. 

– Поедем? – спрашивает.

– Ну, – говорю, – поедем. А мама? 

– Ну пока мама останется, а там видно.

Так я вышла замуж за покойного Генриха Захаровича Шпака, фамилию которого ношу. В супружестве мы прожили 55 лет. Детей у меня нет, потому что я сделала первый аборт в 46-ом году уже в Ленинграде частным образом – мне тогда врачи запрещали рожать. Я работала в детском саду, и общения с детьми мне хватало. Соседи, которые жили с нами в этой коммунальной квартире, – мои опекуны вот уже 23 года. Я их считаю своими родными. Это мои самые близкие люди, а из моих родных по папиной линии никого нет.

По маминой линии остался племянник. Он живет в Москве, но меня не забывает. У него два сына. 

Мама была уроженка Днепропетровска, а папа еврей латышского происхождения. Познакомились они в Днепропетровске. Родилась я там же. 

У папы семья была очень состоятельной. В свое время они были собственниками предприятия по сплаву леса по Днепру. До сих пор сохранился особняк, в котором дедушка мой родился. Несколько лет назад я была в Днепропетровске, и моих знакомых, которые меня принимали, я водила на Пушкинский проспект и показывала этот красавец-особняк. Когда-то там жил Брежнев. Что там сейчас, мы так и не поняли. Прекрасный приусадебный маленький участок, гараж двухэтажный…

У меня двоюродный брат был очень знаменит. Фамилия его Вульф, Виталий Вульф. «Серебряный шар» – это его программа. 

Он мне сказал: 

– Веруська, давай напишем на Украину по поводу реституции. В Прибалтике всё всем возвращают. Может, и на Украине вернут. 

Ну, а у меня никаких документов нет. Смешно даже. 

Мама моего мужа умерла в блокаду. Свекор меня называл в шутку «еврейская гойка». Но он очень хорошо ко мне относился. Я была самая младшая в нашей общей семье, там все были старше меня. Три сестры у мужа было. Две овдовели в войну, а третья, не имея детей, осталась одной. Племянники, дети от этих двух сестер моего мужа, и их дети живут в Петербурге, они ко мне очень тепло относятся. 

Антисемитизма по отношению к себе я не ощущала никогда, ни на Украине, ни здесь. Я только знала: есть плохие люди и есть хорошие, а национальность тут не причем. 

У мужа была мечта – он хотел машину. Тогда машины просто так не продавались. Благодаря тому, что он был инвалид Отечественной войны и орденоносец, он стоял в отдельной очереди. Список очередников хранился у председателя общественной организации участников войны. Мы в этой очереди стояли ровно десять лет. Эти десять лет мой муж работал на заводе инженером-конструктором и в большом конструкторском бюро. Его хотели сделать главным инженером завода – он очень талантливый был человек, – и не взяли. В обкоме партии его фамилию вычеркнули, потому что еврей. 

В начале 50-х годов он пошел и записался в очередь на машину, и в августе 1961 года месяце мы, ни копейки ни у кого не одолжив, купили «волгу-21» небесного цвета. Муж хотел черную, я говорю: нет, только такую! 

Машина 60 тысяч стоила. Муж написал, когда отмечался: «Жена Шпака будет», на тот случай, если у него не получится приехать. Это было за день до того, как меня вызвали к оплате. Мы пошли, сняли эти деньги. Ночь не спали. Утром встаем, и он говорит: 

– Слушай, Верусенька, это у нас теперь не шестьдесят тысяч, а шесть. По радио сказали.

Это был обмен денег.

А что будет? А может быть, машины тоже изменят свою цену? А надо утром идти оформлять. Он уехал на завод, а я уехала на Апрашку, где оформляли покупку машин. Приезжаю – очередь. Встала в очередь. Деньги у меня. Подходит моя очередь – нормально оформили мне всё. Получила специальный бланк, с трех часов дня нужно приехать в большой гараж, там на первом этаже стоят машины.  Ну, я ему звоню мужу на завод: «Генрих, у нас машина!» – он был такой счастливый! 

Семнадцать лет у нас была «волга». Все семнадцать лет он сам машину обслуживал. Гараж он построил на острове Декабристов – тогда он назывался остров Голодай.

Мы с мужем объездили всю Европу. Я уже не говорю о Прибалтике. Мы были в Израиле. С ним вдвоем мы были дважды, а потом, когда уже его не стало, я одна была еще два раза. Где мы только ни были... 

Мой трудовой стаж составляет 37 лет на одном месте. У мужа было 42 года непрерывного стажа работы. 

Я так думаю: раз уж ты появился, используй все возможности, чтобы жить полной жизнью, используй всё, что ты только можешь, – но только честным путем. Тогда ты будешь спать всегда спокойно, как мой муж говорил. 

Желаю благополучия благотворительному обществу «Ева», всем, кто ей помогает, всего самого доброго, здоровья. Все, кого я знаю, говорят о «Еве» только самые добрые слова. Спасибо!