Я родилась в Ленинграде в декабре 1929 года в семье служащих. Детство мое прошло мирно, я закончила до войны четыре класса. После окончания четвертого класса меня надолго отправили пионерский лагерь. Моя старшая сестра, на шесть лет меня старше меня, как раз окончила десять классов в это время.

О начале войны я узнала по радио в лагере.

Ко мне в выходной день приехал папа, навестить, он ничего еще не знал, и я сказала ему: 

– Папа, там все слушают радио. Что случилось?

Он ответил: 

– Не знаю, я уезжал, было все спокойно.

Мы подошли с ним к репродруктору, и только тогда я услышала, что началась война.

Папа мне сказал, что ему нужно срочно уехать в город. 

Он уехал, я осталась в лагере, позже за мной заехала и забрала домой мама.

Папа мой работал тогда в Мариинском театре, ему было сорок лет. Он был начальник планово-финансового отдела, до этого он окончил экономический институт.

Папа ушел на фронт, добровольцем, единственный из всего театра.

Мама опасалась, что пионерский лагерь будет эвакуирован и она не успеет увидеть нас, и она нас с сестрой очень быстро забрала.

Мы жили на улице Марата большой семьей, с нами еще жили бабушка и дедушка.

Отец очень любил лошадей, и так получилось, что он попал в кавалерийские войска. 

Через несколько месяцев после начала войны он под Ленинградом получил контузию и ранение. 

Его привезли в Ленинград, поместили в госпиталь. Маме сообщили, что он в госпитале, и у него ранение в челюсть. 

Предстояла серьезная операция – он не мог сам кушать. Мама носила ему специальную еду.

Долгое время, пока папа лежал в госпитале, мы не уезжали из города.

Папа узнал, что Мариинский театр эвакуируется, последним эшелоном должны были уехать оркестр и декорации.

Папа, выписавшись из госпиталя, позвонил в театр и попросил помочь с эвакуацией семьи. Но последний эшелон с оркестром и декорацией уже ушел, и меня с сестрой и мамой вывезли машиной. Больше в машину никто не поместился. Машина легкая была, она легко проскочила. Так что мы во время войны в Ленинграде мы были очень недолго. 

Мы остановились в Ярославской области, на станции – помню как сейчас – Нея.

Не знаю существует она сейчас или нет.

Нас там мама высадила на перроне, а сама все бегала и спрашивала не прошел ли эшелон из Ленинграда? 

Эшелонов было много, они долго стояли, пропускная способность была очень небольшая. 

Мама так и бегала, но в эшелонах был то один завод, то другой...

И наконец нам повезло. На третьем пути от нас остановился эшелон, где были сотрудники и имущество Мариинского театра.

Нас поместили в теплушку на вторую полку, и мы поехали.

Очень тяжело было в дороге. Вещей не было, еды не было, мама на каждой станции выбегала за кипятком, старалась нас хоть чем-то накормить.

Доехали мы до Молотова, теперь это город Пермь. Театр там обосновался. 

Поскольку у мамы не было специальности, она была просто домохозяйка, ее взяли в театр, как жену военнослужащего, буфетчицей.

Но она кормила не публику – публику нечем было кормить, – она готовила для оркестрантов. которые приходили съесть бутерброд.

Эти бутерброды для артистов и делала моя мама.

Нас это очень поддержало.

Мы жили очень скромно. Я поступила в Молотове в пятый класс с большим опозданием. Очень тяжело было учиться, потому что все время хотелось есть.

в столовой нам по талонам давали еду. На первое давали гороховый суп на основе гороха, это была практически одна вода. На второе горошница, то есть горошинки из супа.

Люди, которые приехали с нами, падали в обморок от голода. 

Мы там прожили три года, я окончила там семь классов.

В сорок четвертом году театр вернулся в Ленинград. 

Мы вернулись.

После окончания седьмого класса я пошла учиться в педагогические училище.

Я очень хотела быть педагогом, а сестра – врачом, она окончила Ленинградский первый медицинский институт.

По окончании училища, я как отличница, входившая в пять процентов лучших учащихся, имела право на первоочередное поступление в институт, Я поступила на французское отделение Герценовского института. 

После возвращения в Ленинград было очень тяжело, но папа нас поддерживал.

Он продолжил воевать, после ранения и контузии стал политработником, дошел до Дрездена, уже не в кавалерийских войсках. 

В Дрездене ему предложили быть начальником дома офицеров, зная, что он до этого работал в театре. Но он в Германии не остался. 

Он написал письмо маме, вернулся в Ленинград.

Мы уже учились с сестрой в институтах.

Когда мы вернулись, меня поразило, что наш дом был продырявлен. Бомба застряла на чердаке и не разорвалась.

С местными мальчишками и девчонками мы поднимались на чердак посмотреть дырку в крыше. Это было ужасно.

Жилье наше не пострадало. Квартира наша была девятикомнатной. Там жили кроме нас с сестрой и родителями наши бабушка с дедушкой, тетя с дядей, еще один наш дядя, и еще к нам подселили еще дворничиху с двумя детьми.

Дедушка работал на заводе «Красный путиловец», потом он стал называться Кировский, в мартеновском цеху. Рабочий-изобретатель, мастер. Работал он в том числе и во время блокаду, всю блокаду провел здесь. 

Дедушка был удостоен звания «Герой труда», которое было введено еще до награды «Герой социалистического труда». Документы ему вручал. Сам Михаил Калинин, председатель ЦИК СССР, с позднее председатель Президиума Верховного Совета СССР, формально – глава государства.

Дедушка похоронен на еврейском кладбище.

Он тоже жил с нами в этой же квартире, бабушка, его жена, не выдержала войну, она умерла от брюшного тифа

Ее похоронили в Челябинске. Так что мы долгое время даже на могилу ее не могли поехать.

Папа, вернувшись, домой, продолжил работу в Мариинском театре. До восьмидесяти лет он работал начальником планово-финансового отдела.

Бабушка с дедушкой немного знали еврейский язык, а мы, следующие поколения семьи, уже совершенно не знали.

Иногда бабушка с дедушкой говорили в нашем присутствии на идиш, а мы ничего не понимали и не старались понять, изучить язык. Глупые были дети...

Почему я стала учиться именно французскому языку? Это интересная история. 

До войны, по окончании мною четырех классов, мама и папа меня привели в хореографическое училище. Я была стройненькая, худенькая, и они решили, что балет мне подойдет. 

Тем более что папа работал в театре оперы и балета.

Но я не прошла медицинскую комиссию.

Врачи сказали, что пока мне не вырежут миндалины, меня в хореографическое не смогут принять.

Но я знала, что в училище преподают французский язык, и мне захотелось стать там хотя бы преподавателем.

Поэтому я пошла на французское отделение института.

Папа был по работе был связан с хореографическим училищем, театр помогал школе, в том числе финансово, и папа с директором училища дружили.

Когда я окончила французское отделение педагогического института, меня по распределению направили в Кострому.

Я там проработала год, учителем в школе, я была очень довольна этой практикой. Но мужскую и женскую школы объединили, получился избыток преподавателей, и меня отпустили домой, с хорошей характеристикой, мне, еврейской девушке, в местном педагогическом институте даже предлагали стать секретарем комсомольской организации. 

Но я вернулась домой.

Папа позвонил директору хореографического училища и спросил, нет ли вакантного места преподавателя французского языка для его дочери.

Ему сказали, что место есть. Французский преподает старушка, которая окончила университет в Сорбонне. Язык, знает, понятно, но дисциплину в классе держать не может. Ей восемьдесят лет, дети просто сходят с ума на уроках, не слушают ее, и ей уже пора на пенсию.

И меня взяли, с маленькой нагрузкой. Я была счастлива. Кроме того, я первое время работала еще старшей пионервожатой, чтобы зарплата немножко побольше была.

Французский в хореографическом училище давали потому, что вся балетная терминология была на французском языке. 

Никуда я больше не стремилась, работа была интересная, я учила выдающихся балерин. При мне учились Михаил Барышников и Рудольф Нуреев. Я их не учила языку, они уже были взрослые приехали в училище. 

Так я проработала больше тридцати лет в хореографическом училище, потом – в Академии имени Вагановой.

Вышла на пенсию, дома мне было очень скучно, и мне посоветовали идти работать в школу в нашем районе, преподавать английский и французский. 

Среди моих учениц была Ксения Собчак.

Помню, пришла в класс, делаю перекличку, и вдруг встает такая блондиночка…

Она сидела на последней парте, не слушала учителя… 

И ее мама Людмила Борисовна пришла ко мне как-то и сказала: 

– Не согласились бы вы с нею дополнительно заниматься? Я хочу, чтобы она хорошо знала язык, а она дурака валяет?

И она у меня занималась индивидуально целый год, но сейчас она обо мне забыла.

А мне и не надо, чтобы она меня помнила.

По-моему, четырнадцать лет я хожу в «Еву». Начинала еще с мужем. Он был моряк дальнего плавания, очень хороший человек. У нас две дочери. 

Одна из подопечных «Евы» как-то подошла ко мне и спросила: 

– А не заняться ли нам французским? Мы когда-то в школе учили и хотели бы вспомнить

Я говорю: 

– Почему нет? Если наберется группа – я с удовольствием. У меня остались все пособия, учебники, материалы.

И собралась группа, семь человек. И мы начали.

Стартовали в ноябре, последний урок был в мае.

Те, кто уже язык учил, освежили знания. Тем, кто снова решил начать, произношение давалось очень тяжело, но я смотрела на это сквозь пальцы.

Людям хочется, они говорят, что получают удовольствие, а мне это приятно.

Поэтому я и работаю.

Моя девичья фамилия Горбоносова.

Я только по внешнему виду еврейка, а языка не знаю.

Ни разу: ни в педагогическом институте, ни в Костроме, ни в хореографическом училище, – нигде я не сталкивалась с антисемитизмом.

Но мои дочери – да.

Моя старшая дочь очень хорошо училась и хотела поступить на матмех в университет. 

Она была круглая отличница, получила медаль. 

Это не помогло. Мы взяли педагога из университета, и когда он ее проверил, он сказал: 

– По математике ее пропустят, а по физике могут завалить.

Так и случилось.

Папа мой был очень хороший человек, добрый, отзывчивый. Его очень любили в театре. Он так долго проработал, потому что он честнейший человек. В театре было все нормально, ему приходилось только часто ездить в Москву к министру культуры Советского Союза Екатерине Фурцевой вымаливать деньги для театра. И он очень подружился с Леонидом Якобсоном, который создал свой театр хореографических миниатюр, и папа всячески продвигал его, потому что видел: это гениальный балетмейстер. И вот на его балеты папа буквально вымаливал у Фурцевой деньги, на постановки.

А мама моя только десять классов окончила в Днепропетровске, потом привезли ее сюда и выдали замуж за папу, и она больше не училась. Она была домохозяйкой. 

Самое ценное в жизни, мне кажется, честность. Надо быть честным и добрым.

Я очень люблю детей, поэтому я выбрала такую профессию.

И сейчас очень многие мои бывшие ученики и звонят из разных стран мира и приезжают ко мне, привозят подарки. Недавно у меня была ученица из монгольской группы. Сорок лет прошло, она приехала меня навестить.

Это было потрясающе, я не ожидала такого.

Поэтому я считаю, что я свою жизнь прожила правильно, честно, с добром и с хорошими друзьями.