Я родилась 16 июня 1937 года в Ленинграде, на Дровяной улице, у Балтийского вокзала.

Когда мне было три с половиной года, мама отправила меня к бабушке в деревню Конюхово под Витебск. Летом сорок первого она собиралась приехать за мной, но всё изменила война.

Моя мама – полька, отец – еврей. Они не были расписаны. Отца звали Рафаил, Фоля, но я это узнала уже после войны. А то, что маму звали Зося, я всегда помнила. У меня сохранилась фотография, где моя красивая мама в шляпке-пилоточке с брошкой по довоенной моде стоит в Екатерининском садике, что напротив Елисеевского магазина. У нее была редкая специальность – золотошвейка, она вышивала золотой нитью знаки различия на военной форме.

Я помню, как мы жили в деревне, где застала меня война. У моей бабушки Марыли, к которой меня привезли, начались серьезные проблемы со здоровьем. Спустя годы я поняла, что у нее произошел инсульт, а тогда я только видела, что она лежит почти без движения. Все заботы обо мне легли на плечи моей двоюродной бабушки Михалины, которая была много моложе Марыли. У Михалины был муж и два сына подросткового возраста. Муж ушел в партизаны, а оба ее мальчика погибли, один подорвался на мине, а второго застрелили фашисты. Я помню, как Михалина обмывала его тело перед похоронами. Бабушка Марыля умерла зимой сорок второго года. 

Остались мы с Михалиной вдвоем. До войны у нее было хорошее хозяйство: огород, куры, свиньи и корова – белая с черными ушками, я ее очень хорошо помню. Когда началась оккупация, от хозяйства ничего не осталось – немцы забрали всё подчистую. В конце сорок третьего года деревню сожгли. Мы пытались спрятаться в лесу, но полицаи нас всех поймали и отправили в Минск, там формировали какие-то бригады. У нашей был номер девять, это мне потом рассказали. Нас загнали толпой в какие-то страшные вагоны и повезли в сторону границы. Я не помню, чтобы мы там могли даже сидеть – столько было народу. Стояли плотно друг к другу, иногда присаживались на корточки, испражнения собирали и выбрасывали в вагонное оконце. И я не помню, чтобы мы там что-то ели. Михалина давала мне иногда что-то горячее пить и всё хвалила, что я не прошу поесть. В пути были короткие остановки, на которых из вагонов выносили тела тех, кто умер по дороге, и всё это было как-то безразлично, никто не плакал, настолько, видимо, люди были обессилены.

В декабре сорок третьего года я оказалась в Освенциме. Помню толпу на вокзале сплошь из женщин и детей. Потом нас собрали и сказали, что поведут мыться, и что все украшения, у кого есть, надо сдать. Мы по очереди проходили мимо стола, куда надо было складывать драгоценности, а потом немки в военной форме обыскивали женщин – бесстыдно обыскивали, чтобы убедиться, что ничего не спрятано. После этого нас повели в душ с нестерпимо холодной водой, и вдруг начался какой-то нарастающий ужасный крик. Я увидела, как опускается коричневатый дым. Но тут кто-то прибежал и нас всех стали спешно выводить из душевой. Как я узнала позже, оказывается, отправили в душ не тот вагон. Мы ехали в вагоне с белорусами, а в следующем были евреи – и вся эта помывка предназначалась им. 

Вот так и вышло, что до газовой камеры я не дошла, но в душе побывала. Потом нам выдали полосатую одежду – я получила сарафан и курточку – и повели накалывать номера. Эту процедуру я хорошо помню, мне уже шесть с половиной лет было. Был у них такой фашистский инструмент, вроде ручки с пипеткой, а на конце – иголка. В пипетку набирали чернила и кололи – вот сколько нужно проколов, чтобы цифру написать, столько раз и кололи. Боль была невыносимая, у меня выступила кровь, и я потеряла сознание – это мне уже потом Михалина рассказывала. У меня номер оканчивался на тринадцать, а у нее – на четырнадцать. Помню, один мальчик взял и стер себе номер, когда это заметили, его сначала избили, а потом снова накололи.

Поместили нас в барак, где рядами стояли трехъярусные нары. Мы с Михалиной спали вдвоем, у нас была какая-то подушка и еще одеяльце. Кормили нас один раз в день чем-то вроде баланды, от которой исходил ужасающий запах тухлых овощей. По сей день я овощи не могу есть никакие. Каждый день рано утром нас всех выстраивали на плацу по номерам на проверку. Потом взрослых отправляли на работы, а мы, дети, оставались. Вечером взрослые возвращались, нас снова выстраивали и снова проверяли номера на руках. Строй охранялся конвоем с собаками – этот лай остался в моей голове на всю жизнь. Иногда кто-то пытался бежать, его ловили и бросали на сетчатое металлическое ограждение, а оно было под током высокого напряжения. Всё это происходило у нас на глазах, и в любую погоду мы часами стояли на плацу. На мой срок пребывания в этом аду выпало две зимы, и я помню, как я стояла в жиже из грязи и снега в деревянных колодках на босу ногу. И что удивительно я ни разу не простудилась, не заболела, и почти никто не болел, а уж если кому становилось плохо, то больше мы его никогда не видели, и все знали, что человека больше нет. Смерть там была обыденностью. Помню, одной совсем маленькой девочке номер выкололи на ножке, она была совсем слабенькая и вскоре умерла прямо при нас в бараке, и мы молча стояли около нее. 

Помню, как мы подбирали какие-то веточки, палочки, выдергивали ниточки откуда придется, и пытались вязать, как спицами, так что азы вязания я постигла в концлагере в возрасте семи лет.

Через некоторое время детей отделили от взрослых, поместили в отдельный барак. Что с нами собирались делать – я не знаю, но помню эту разновозрастную группу и как нас заставляли учить рождественское стихотворение на немецком языке – O Tannenbaum, и как наказывали непослушных мальчишек, заставляя их стоять на коленях. Прошло много лет, а я так и не узнала, для чего немцам всё это было нужно и куда нас готовили.

Двадцать седьмого января 1945 года в ходе наступления наших войск узники концлагеря в Освенциме были освобождены. Я не помню, как всё это происходило, но про нас все забыли. И мы, несколько детей, долго бродили по каким-то заброшенным, безлюдным деревням, пока не набрели на одну из наших военных частей, и тогда уже нас всех переписали, собрали в группы и отправили в тыл. На родину мы ехали в прекрасном санитарном поезде. Двадцать пятого апреля 1945 года мы прибыли в Киев, где нас определили в детский дом. 

В мае окончилась война, но жизнь еще долго оставалась трудная и голодная. Детский дом был специальный, для детей, возвращенных с территорий за пределами СССР. Номер детдома был 13, и проживало там триста детей. Очень много было цыган, их, кстати, первыми забрали родные. Приехали и всех скопом, не спрашивая ни имени, ни фамилии, увезли. Конечно, каждый ребенок ждал, что вот-вот и за ним приедут. Я не помню себя отчаянно плачущей, но помню, придумала такую игру – не наступать на определенные полосочки на полу, загадывая, что если получится, то мама обязательно меня найдет. 

С мамой мы встретились только в сорок восьмом году. Моя бабушка Михалина, с которой мы потерялись при освобождении Освенцима, написала моей маме после того, как сама волею случая узнала, где я нахожусь. Михалина оказалась в числе репатриантов и была отправлена в Полоцк. Там работали специальные комиссии, которые проводили освидетельствования и выдавали новые документы взамен утраченных. Всё это длилось очень долго, люди стояли в очередях по многу дней, рассказывая друг другу истории своих страданий, потерь и возвращения. И вот в такой очереди Михалина разговорилась с соседками, назвала мою фамилию, и вдруг одна девочка сказала, что была вместе со мной в концлагере, а потом в детдоме. 

Мама приехала за мной в Киев. Мы обе плакали, но узнать я ее, конечно, не могла – мы не виделись семь с половиной лет, а ведь это и было мое детство, детство в разлуке с мамой, которая так нужна. Какое-то невесомое, неосязаемое чувство родного человека, конечно, было, но, думаю, что все последующие годы мы любили друг друга больше головой.

Когда я еще была в детском доме, к нам приезжала украинская писательница Оксана Иваненко. Она осторожно расспрашивала нас, каждого по отдельности, и записывала наши рассказы. Позже вышла ее повесть «Родные дети» о судьбах детей войны. 

Мне был одиннадцатый год, а я не знала, как зовут моего отца, я его не помнила совсем. И называли меня тогда Ритой. Отчество мне дали Константиновна, потому что я вспомнила, что одного из сыновей Михалины звали Константин. Так меня и записали – Рита Константиновна. Мама бы меня так и не нашла никогда, но я помнила свою фамилию. Можно сказать, мне повезло, что мама не вышла замуж за моего отца и записала меня на свою польскую фамилию, думаю, это помогло мне выжить.

В июне 1948 года мы с мамой вернулись в Ленинград. Жили на улице Пестеля. Во дворе дети смеялись поначалу надо мной, у меня был украинский акцент, я говорила «шо», но меня быстро переучили, и к репетиторам не надо было ходить. В детдоме в Киеве я отучилась три класса, хотя и с опозданием. Осенью я пошла в школу в Ленинграде, и опять в третий класс, поскольку иностранный язык тогда начинали изучать с третьего класса, и пропущенный год я не смогла бы наверстать. Так я и училась дальше не со своими сверстниками, всегда была старше всех в классе, но относились ко мне так же, как и ко всем, никто не обращал внимания на мой номер на руке. И дружили, и ссорились – дети как дети.

И работа моя оказалась связана с детьми. Я была учителем начальных классов и методистом дошкольного воспитания. Школу очень любила, ладила с ребятами. Могла терпеливо, по многу раз объяснять что-то непонятливому ученику, пока не убеждалась, что он усвоил материал, и не раздражало меня это никогда. Дети меня тоже любили, помнили долго. Выпускниками уже приходили, поздравляли с праздниками.

Детство, проведенное в ужасающих, нечеловеческих условиях концлагеря, не могло пройти бесследно для моего характера. Я до сих пор чрезмерно волнуюсь по любому поводу, и стеснительность такая сверх нормы, и замкнутость, и страх… Страх преследует меня, потому что невозможно выбросить из памяти, как нельзя было поднять головы, как боялись окрика. Такой отпечаток оставила мне война. На всю жизнь.